Но и в этом есть свой плюс.

Хорошо в настроение ложится ( В который уже раз перечитываю )

Да, давненько в этом блоге поэзии не было))

Зернисті кадри збляклих кінохронік,

зернистий погляд крізь густу вуаль.

Зі звіром, що живе у мікрофоні,

змагається маленька етуаль.

В боа потертім, витягнувши шию,

вона почне простенький вокаліз,

і вам тепер смішний – я розумію –

її пісень наївний символізм.

Ось кельнери – стоокі херувими,

а ось вино – старе, та не п’янить.

Ось квіти, що колись були живими…

Усе заснуло сном десятиліть.

Їй очі сліплять навісні софіти.

Вона майне за двері кабаре –

й побачить сонце, мов цвяхом прибите, –

старе як світ… о, далебі, старе.

(с) Люцина Хворост "ГаЛЮЦИНАції" Харків, 2009.

(с) фото Memories by ~x6lili6th6x

Если слышно эхо наших жалоб
Где-то в недозволенных мирах,
Значит, не напрасно я писала
Пальцем на искрящихся волнах...
А тогда...
Когда уже не будет
Ни меня, ни тех, кто дорог мне,
Кто-то вечный, может, не забудет
Повторять молитвы на волне....

(c) текст Дион Светлана

рис. x_shad0w

Слова на воде в моем ЖЖ

Трое суток подряд Моисей проводит в Египте.
72 часа без сна, еды и воды.
У Моисея туннельный синдром,
глаза режет огнём.
На экране башни Штормграда.

Моисей идёт в ванную, чтобы умыться, и когда возвращается, видит -
на его месте перед компьютером огненный столп.

Отпустите Моего человека, вы, все,
дворфы и гномы, эльфы и орки, таурены и тролли.
Но те отказывают.
Тогда огненный столп что-то делает, и вода в море становится кровью.
Шаманы и чернокнижники, отпустите Моего человека,
но те отказывают.
Столп что-то делает, и квартал магов заполняют ядовитые жабы.
Маги бегут, но отказывают.
Отпустите Моего человека, грязные маленькие пиксели,
но те ни в какую.
Столп что-то делает, и саранча пожирает подземный поезд.
Штормград заполняет гулкая мгла,
пыльный ветер сминает крепость,
обнуление счётчиков маны, здоровья и опыта, мор и глад.

Ок, соглашаются гномы и тролли,
пусть человек уходит, но Ты, огненный столп, останься.
Нам Тебя очень не хватало.

(c) Янина Вишневская, серия: "лучшие компьютерные игры"

Помнишь песню о празднике общей беды? В прошлой жизни ее сочинил «Наутилус». Утекло уже много не только воды; это чувство ушло, а точней, превратилось. Эту песню, как видишь, давно не поют, — устарелость ее объясняется вот чем: нас когда-то роднил тухловатый уют в заповеднике отчем, тогда еще общем. Мы стояли тогда на таком рубеже, что из нового времени видится еле: наши праздники разными были уже, мы по-разному пели, по-разному ели, нам несходно платили за наши труды — кто стоял у кормила, а кто у горнила, — но тогда состояние общей беды нас не то чтобы грело, а как-то роднило. Загнивал урожай, понижался удой, на орбите случалась поломка-починка — это все еще виделось общей бедой, а не чьей-то виной и не подвигом чьим-то. Было видно, что Родина движется в ад, и над нами уже потешалась планета; в каждом случае кто-нибудь был виноват, но тогда еще главным казалось не это. Над Советским Союзом пропел козодой, проржавевшие скрепы остались в утиле — стал Чернобыль последнею общей бедой, остальные уже никого не сплотили.

Двадцать лет, как в Отечестве длится регресс — череда перекупок, убийств и аварий. Все они — от Беслана до Шушенской ГЭС — повторяют сегодня единый сценарий. И боюсь, что случись окончательный крах — и тандему, и фонду, и нефти, и газу, — перед тем, как гуртом обратиться во прах, мы сыграем его по последнему разу. По Отчизне поскачут четыре коня, но устраивать панику мы не позволим, и Шойгу, неразумную прессу кляня, многократно напомнит, что все под контролем. Госканалы включатся, синхронно крича, что на горе врагам укрепляется Раша; кой-кого кое-где пожрала саранча, но обычная, прежняя, штатная, наша. Тут же в блогах потребуют вывести в топ («Разнесите, скопируйте, ярко раскрасьте!»), что Самару снесло и Челябинск утоп, но людей не спасают преступные власти. Анонимный священник воскликнет: «Молись!» и отходную грянуть скомандует певчим; анонимный появится специалист, говоря, что утопнуть Челябинску не в чем… Журналисты, радетели правозащит, проберутся на «Эхо», твердя оголтело, что в руинах Анадыря кто-то стучит. Против них возбудят уголовное дело. Не заметив дошедшей до горла воды и по клаве лупя в эпицентре распада, половина вскричит, что виновны жиды. Эмигранты добавят, что так нам и надо. Населенье успеет подробно проклясть телевизор, «Дом-2», социалку и НАТО, и грузин, и соседей, и гнусную власть (кто бы спорил, всё это и впрямь виновато). Будет долго родное гореть шапито, неказистые всходы дурного посева. Пожалеть ни о ком не успеет никто. Большинство поприветствует гибель соседа. Ни помочь, ни с тоской оглянуться назад, — лишь проклятьями полниться будет френд-лента; ни поплакать, ни доброго слова сказать, ни хотя бы почуять величья момента; ни другого простить, ни себя осудить, ни друзьям подмигнуть среди общего ора… Напоследок успеют еще посадить догадавшихся: «Братцы, ведь это Гоморра!» Замолчит пулемет, огнемет, водомет, оппоненты улягутся в иле упругом, и Господь, поглядевши на это, поймет, что флешмоб, если вдуматься, был по заслугам. Но когда уже ляжет безмолвья печать на всеобщее равное тайное ложе — под Москвой еще кто-то продолжит стучать, ибо эта привычка бессмертна, похоже. Кто-то будет яриться под толщей воды, доносить на врага, проклинать инородца…

Ибо там, где не чувствуют общей беды, — никому не простят и никто не спасется.

(с) Дмитрий Быков

сделай мне список
слева и справа
слева надежды
справа мечты
сделай мне список
листья и травы
ткань и одежда
он или ты
сделай мне список
правды и факты
чувства и цели
жар и угли
сделай мне список
выдели как-то
все, что сумели
то, что смогли

(с) umnickmd

Все таки в бумажной книге есть свое очарование, которое безвозвратно теряется в цифре.  Я очень много книг прочитал с экрана, и, прочитаю, наверное, еще больше, но, в то же время, я постоянно возвращаюсь к книге бумажной. И самая лучшая характеристика книге электронной - желание взять ее в руки в бумажном виде.

Компьютер - дитя века двадцатого, торопливого и суматошного, он подталкивает - вперед, жми, листай, спеши - время же летит, подмигивает новыми сообщениями, предлагает темы для обсуждения, требует присутствия одновременно в нескольких местах, и затягивает в тот мир, где время измеряется уже даже не часами или минутами, а секундами...

Книги же пришли к нам из тех дней, когда время узнавали по солнцу, и тщательно, с любовью вырисовывали каждую буковку на выделанной коже, или свитках папируса, и, потом, так же не спеша их читали.

А поэзия - дитя вечности, она не терпит суеты, и требует всего внимания, а не маленькой его части, только тогда она раскрывается полностью, позволяет почувствовать отблеск тепла, от тех искр таланта, что автор щедро рассыпал  по страницам.

Вступление получилось долгим, но вот по такому лабиринту прошли мысли, когда я, подгоняемый хмурыми тучами, и безнадежно опаздывая, бежал к остановке, с аккуратно завернутой в пластиковый конверт книгой "гаЛЮЦИНАції" Люцины Хворост, известной на метаблогах как Luсinissima.

Бежать же мне пришлось потому, что забрав на почте посылку, я, далеко не отходя, присел в парке на лавочку - полистать. Да так и пропал в странном и прекрасном мире сплетающихся слов и образов, забыв о делах, не обращая внимания на надвигающиеся дождевые тучки, пробегающих по своим делам прохожих, и, самое главное - на стремительно убегающее время...

Да, знаю, эта запись будет неполной, без отзыва о, собственно, поэзии, но я пока не могу найти нужных слов.

И литературный критик из меня никакой, и книга очень разноплановая. Что понравилось, что и не понравилось, кое что не понял, и многое, как мне кажется, понял совсем не так. Да и правильно автор предупреждает с обложки - текст на грани литературы и психотерапии, миг полета, перед тем, как "вдребезги"...

...А ми? Нам – що? У плутанині днів
промчатись на всесвітній каруселі
між диких масок і сліпих вогнів,
щоб там зійти, де квітнуть асфоделі.

Хотя, слова, и смысл, наверное, не главное. Книга несет эмоции. Яркие, чистые, порой, достаточно тяжелые, изредка светлые... И это, наверное, еще одна причина, почему я не найду слов - слова тут бесполезны. Поэзию, талант, наверное, лучше оценит поэт. Оценку художественной ценности оставлю литературоведам - для этого у них есть много странных слов.

Я же, как простой читатель, скажу Спасибо. И буду надеяться, что будут и еще книги. Такие же яркие, и слегка сумасшедшие.

* * *

Начинай. Мне уже не осилить четвертой октавы.
Мне и так эта дудочка жизнь сократила на треть.
Как узоры на глине, на склоне белеют отары.
Я бы умер давно, да они не дают умереть.

Каждый день, просыпаясь, не мог восхищенного вздоха
Удержать, замерев - и доныне, увы, не могу...
А всего-то, всего-то, казалось бы - сепия, охра
Да зеленый листок на недолгом январском снегу.

Сядь на старый диван, продырявленный пулями моли, 
Нацеди мне чайку, да вчерашнюю почту проверь...
Черта с два напишу потрясенное бурное море - 
Так и буду скупою слезой разбавлять акварель.

В желтых пальцах сжимая осколок забытого Крыма, 
Чепуху, сувенир, безделушку десятых годов, 
Так и буду валяться на старом буфете - открыткой, 
Обедневший потомок былых генуэзских родов, 

Что, тетрадь открывая, фиксирует ветер, погоду, 
И валютные курсы, и все, что еще предстоит
У Эвксинского Понта, где волосы слиплись от пота
Возле старого порта - дремотного входа в Аид.

 

Читать

(с) Anastasia