Зрозуміло / Понятно
Шановний користувач!
На жаль, ми вимушені закрити цей проект і з 30 листопада 2020 він перестане працювати. Просимо свої вибачення за можливі незручності.

Уважаемый пользователь!
К сожалению, мы вынуждены закрыть этот проект и с 30 ноября 2020 он перестанет работать. Приносим свои извинения за возможные неудобства.
<МЕТА> - Украина | Блоги | Українська
<META> - Украина
Интернет
Реестр
Новости
Рефераты
Товары
Блоги
искать в блоге eva искать в постах/комментариях пользователя eva
Авторизация
Логин:
Пароль:
 
#

Календарь

 Апрель 
Пн
Вт
Ср
Чт
Пт
Сб
Вс
 
 
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
#

Калейдоскоп

eva | 2010-12-21 19:25:03  
Сообщение прочтено 4619 раз
Сейчас мало кто читает фантастические романы и рассказы. Понятно почему - отупение муравейника, элементарная безграмотность и неспособность понять что-либо большее, чем бульварное дерьмо.
Эпоха идеализма и великих ожиданий от Космоса и Человека в нем давно позади... Авторы 60-х - самые яркие, самые искренние и изобретательные. Мысли, летящие наперегонки, радость от надежд, ожидание открытия Нового Дома для людей... Нам, в 2000-х годах не до идеалов. Не до жиру.., как говорится.


Рэй Брэдбери для меня - самый прекрасноголосый и нежный гробокопатель этого Мира. Так как он никто и никогда не показывал Человечеству всю глубину ямы, разверзшейся перед ним, плотность савана заблуждений и синтетичность слёз. Автор аккуратно поправит искусственную травку иллюзий Человека Земли о себе и ручкой-лопатой начнет засыпать Могилу Человечества чистой, как океанский песок, золотой Истиной слов.
И когда все будет закончено, останутся только мысли и память.

Этот рассказ совсем коротенький, прочитайте его, пожалуйста...


***

Ракету тряхнуло, и она разверзлась, точно бок ей вспорол гигантский консервный нож. Люди, выброшенные наружу, бились в пустоте десятком серебристых рыбешек. Их разметало в море тьмы, а корабль, разбитый вдребезги, продолжал свой путь — миллион осколков, стая метеоритов, устремившаяся на поиски безвозвратно потерянного Солнца.

— Баркли, где ты, Баркли?

Голоса перекликались, как дети, что заблудились в холодную зимнюю ночь.

— Вуд! Вуд!

— Капитан!

— Холлис, Холлис, это я, Стоун!

— Стоун, это я, Холлис! Где ты?

— Не знаю. Откуда мне знать? Где верх, где низ? Я падаю. Боже милостивый, я падаю!

Они падали. Падали, словно камешки в колодец. Словно их разметало одним мощным броском. Они были уже не люди, только голоса — очень разные голоса, бестелесные, трепетные, полные ужаса или покорности.

— Мы разлетаемся в разные стороны.

Да, правда. Холлис, летя кувырком в пустоте, понял — это правда. Понял и как-то отупело смирился. Они расстаются, у каждого своя дорога, и ничто уже не соединит их вновь. Все они в герметических скафандрах, бледные лица закрыты прозрачными шлемами, но никто не успел нацепить энергоприбора. С энергоприбором за плечами каждый стал бы в пространстве маленькой спасательной шлюпкой, тогда можно бы спастись самому и прийти на помощь другим, собраться всем вместе, отыскать друг друга; они стали бы человеческим островком и что-нибудь придумали бы. А так они просто метеориты, и каждый бессмысленно несется навстречу своей неотвратимой судьбе.

Прошло, должно быть, минут десять, пока утих первый приступ ужаса и всех сковало оцепенелое спокойствие. Пустота — огромный мрачный ткацкий станок — принялась ткать странные нити, голоса сходились, расходились, перекрещивались, определялся четкий узор.

— Холлис, я — Стоун. Сколько времени мы сможем переговариваться по радио?

— Смотря с какой скоростью ты летишь в свою сторону, а я — в свою.

— Думаю, еще с час.

— Да, пожалуй, — бесстрастно, отрешенно отозвался Холлис.

— А что произошло? — спросил он минуту спустя.

— Наша ракета взорвалась, только и всего. С ракетами это бывает.

— Ты в какую сторону летишь?

— Похоже, врежусь в Луну.

— А я в Землю. Возвращаюсь к матушке-Земле со скоростью десять тысяч миль в час. Сгорю, как спичка. — Холлис подумал об этом с поразительной отрешенностью. Будто отделился от собственного тела и смотрел, как оно падает, падает в пустоте, смотрел равнодушно, со стороны, как когда-то, в незапамятные времена, зимой, — на первые падающие снежинки.

Остальные молчали и думали о том, что с ними случилось, и падали, падали, и ничего не могли изменить. Даже капитан притих, ибо не знал такой команды, такого плана действий, что могли бы исправить случившееся.

— Ох, как далеко падать! Как далеко падать, далеко, далеко, — раздался чей-то голос. — Я не хочу умирать, не хочу умирать, как далеко падать...

— Кто это?

— Не знаю.

— Наверно, Стнмсон. Стимсон, ты?

— Далеко, далеко, не хочу я так. Ох, господи, не хочу так!

— Стимсон, это я, Холлис. Стимсон, ты меня слышишь?

Молчание, они падают поодиночке, кто куда.

— Стимсон!

— Да? — наконец-то отозвался.

— Не расстраивайся, Стимсон. Все мы одинаково влипли.

— Не нравится мне тут. Я хочу отсюда выбраться.

— Может, нас еще найдут.

— Пускай меня найдут, пускай найдут, — сказал Стимсон. — Неправда, не верю, не могло такое случиться.

— Ну да, это просто дурной сон, — вставил кто-то.

— Заткнись! — сказал Холлис.

— Поди сюда и заткни мне глотку, — предложил тот же голос. Это был Эплгейт. Он засмеялся — даже весело, как ни в чем не бывало: — Поди-ка заткни мне глотку!

И Холлис впервые ощутил, как невообразимо он бессилен. Слепая ярость переполняла его, больше всего на свете хотелось добраться до Эплгейта. Многие годы мечтал до него, добраться, и вот слишком поздно. Теперь Эплгейт — лишь голос в шлемофоне.

Падаешь, падаешь, падаешь...

И вдруг, словно только теперь им открылся весь ужас случившегося, двое из уносящихся в пространство разразились отчаянным воплем. Как в кошмаре, Холлис увидел: один проплывает совсем рядом и вопит, вопит...

— Перестань!

Казалось, до кричащего можно дотянуться рукой, он исходил безумным, нечеловеческим криком. Никогда он не перестанет. Этот вопль будет доноситься за миллионы миль, сколько достигают радиоволны, и всем вымотает душу, и они не смогут переговариваться между собой.

Холлис протянул руки. Так будет лучше. Еще одно усилие — и он коснулся кричащего. Ухватил за щиколотку, подтянулся, вот они уже лицом к лицу. Тот вопит, цепляется за него бессмысленно и дико, точно утопающий. Безумный вопль заполняет Вселенную.

«Так ли, эдак ли, — думает Холлис. — Все равно его убьет Луна, либо Земля, либо метеориты, так почему бы не сейчас?»

Он обрушил железный кулак на прозрачный шлем безумного. Вопль оборвался. Холлис отталкивается от трупа — и тот, кружась, улетает прочь и падает.

И Холлис падает, падает в пустоту, и остальные тоже уносятся в долгом вихре нескончаемого, безмолвного падения.

— Холлис, ты еще жив?

Холлис не откликается, но лицо ему обдает жаром.

— Это опять я, Эплгейт.

— Слышу.

— Давай поговорим. Все равно делать нечего. Его перебивает капитан:

— Довольно болтать. Надо подумать, как быть дальше.

— А может, вы заткнетесь, капитан? — спрашивает Эплгейт.

— Что-о?

— Вы отлично меня слышали, капитан. Не стращайте меня своим чином и званием, вы теперь от меня за десять тысяч миль, и нечего комедию ломать. Как выражается Стимсон, нам далеко падать.

— Послушайте, Эплгейт!

— Отвяжись ты. Я поднимаю бунт. Мне терять нечего, черт возьми. Корабль у тебя был никудышный, и капитан ты был никудышный, и желаю тебе врезаться в Луну, и сломать себе шею.

— Приказываю вам замолчать!

— Валяй приказывай. — За десять тысяч миль Эплгейт усмехнулся. Капитан молчал. — О чем, бишь, мы толковали, Холлис? — продолжал Эплгейт. — А, да, вспомнил. Тебя я тоже ненавижу. Да ты и сам это знаешь. Давным-давно знаешь.

Холлис беспомощно сжал кулаки.

— Сейчас я тебе кое-что расскажу. Можешь радоваться. Это я тебя провалил, когда ты пять лет назад добивался места в Ракетной кампании.

Рядом сверкнул метеорит. Холлис опустил глаза — кисть левой руки срезало, как ножом. Хлещет кровь. Из скафандра мигом улетучился воздух. Но, задержав дыхание, он правой рукой затянул застежку у локтя левой, перехватил рукав и восстановил герметичность. Все мучилось мгновенно — он и удивиться не успел. Его уже ничто не могло удивить. Течь остановлена, скафандр тотчас опять наполнился воздухом. Холлис перетянул рукав еще туже, как жгутом, и кровь, только что хлеставшая, точно из шланга, остановилась.

За эти страшные секунды с губ его не сорвалось ни звука. А остальные все время переговаривались. Один — Леспир — болтал без умолку: у него, мол, на Марсе жена, а на Венере другая, и еще на Юпитере жена, и денег куры не клюют, и здорово он на своем веку повеселился — пил, играл, жил в свое удовольствие. Они падали, а он все трещал и трещал языком. Падал навстречу смерти и предавался воспоминаниям о прошлых счастливых днях.

Так странно все. Пустота, тысячи миль пустоты, а в самой сердцевине ее трепещут голоса. Никого не видно, ни души, только радиоволны дрожат, колеблются, пытаясь взволновать и людей.

— Злишься, Холлис?

— Нет.

И правда, он не злился. Им опять овладело равнодушие, он был точно бесчувственный камень, нескончаемо падающий в ничто.

— Ты всю жизнь старался выдвинуться, Холлис. И не понимал, почему тебе вечно не везет. А это я внес тебя в черный список, перед тем как меня самого вышвырнули за дверь.

— Это все равно, — сказал Холлис.

Ему и правда было все равно. Все это позади. Когда жизнь кончена, она словно яркий фильм, промелькнувший на экране, — все предрассудки, все страсти вспыхнули на миг перед глазами, и не успеешь крикнуть — вот был счастливый день, а вот несчастный, вот милое лицо, а вот ненавистное, — как пленка уже сгорела дотла и экран погас.

Жизнь осталась позади, и, оглядываясь назад, он жалел только об одном — ему еще хотелось жить и жить. Неужто перед смертью со всеми так — умираешь, а кажется, будто и не жил? Неужто жизнь так коротка — вздохнуть не успел, а уже все кончено? Неужто всем она кажется такой немыслимо краткой — или только ему здесь, в пустоте, когда считанные часы остались на то, чтобы все продумать и осмыслить?

А Леспир знай болтал свое:

— Что ж, я пожил на славу: на Марсе жена, и на Венере жена, и на Юпитере. И у всех у них были деньги, и все уж так меня ублажали. Пил я сколько хотел, а один раз проиграл в карты двадцать тысяч долларов.

«А сейчас ты влип, — думал Холлис. — Вот у меня ничего этого не было. Пока я был жив, я тебе завидовал. Леспир. Пока у меня было что-то впереди, я завидовал твоим любовным похождениям и твоему веселому житью. Женщины меня пугали, и я сбежал в космос, но все время думал о женщинах и завидовал, что у тебя их много, и денег много, и живешь ты бесшабашно н весело. А сейчас все кончено, н мы падаем, и я больше не завидую, ведь и для тебя сейчас все кончено, будто ничего н не было».

Холлис вытянул шею и закричал в микрофон:

— Все кончено, Леспир!

Молчание.

— Будто ничего и не было, Леспир!

— Кто это? — дрогнувшим голосом спросил Леспир.

— Это я, Холлис.

Он поступал подло. Он чувствовал, что это подло, бессмысленно и подло — умирать. Эплгейт сделал ему больно, теперь он хотел сделать больно другому. Эплгейт и пустота — оба жестоко ранили его.

— Ты влип, как все мы. Леспир. Все кончено. Как будто никакой жизни и не было, верно?

— Неправда.

— Когда все кончено, это все равно, как если б ничего и не было. Чем сейчас твоя жизнь лучше моей? Сейчас, сию минуту — вот что важно. А сейчас тебе разве лучше, чем мне? Лучше, а?

— Да, лучше.

— Чем это?

— А вот тем! Мне есть что вспомнить! — сердито крикнул издалека Лсспир, обеими руками цепляясь за милые сердцу воспоминания.

И он был прав. Холлиса точно ледяной водой окатило, и он понял: Леспир прав. Воспоминания и мечты — совсем не одно и то же. Он всегда только мечтал, только хотел всего, чего Леспнр добился и о чем теперь вспоминает... Да, так. Мысль эта терзала Холлиса неторопливо, безжалостно, резала по самому больному месту.

— Ну а сейчас, сейчас что тебе от этого за радость? — крикнул он Лсспиру. — Если что прошло и кончено, какая от этого радость? Тебе сейчас не лучше, чем мне.

— Я помираю спокойно, — отозвался Леспир. — Был и на моей улице праздник. Я не стал перед смертью подлецом, как ты.

— Подлецом? — повторил Холлис, будто пробуя это слово на вкус.

Сколько он себя помнил, никогда в жизни ему не случалось сделать подлость. Он просто не смел. Должно быть, все, что было в нем подлого н низкого, копилось впрок для такого вот часа. «Подлец» — он загнал это слово в самый дальний угол сознания. Слезы навернулись на глаза, покатились по щекам. Наверно, кто-то услыхал, как у него захватило дух.

— Не расстраивайся. Холлис.

Конечно, это просто смешно. Всего лишь несколько минут назад он давал советы другим, Стимсону; он казался себе самым настоящим храбрецом, а выходит, никакое это не мужество, просто он оцепенел, так бывает от сильного потрясения, от шока. А вот теперь он пытается в короткие оставшиеся минуты втиснуть волнение, которое подавлял в себе всю жизнь.

— Я понимаю, каково тебе, Холлис, — слабо донесся голос Леспнра, — теперь их разделяло уже двадцать тысяч миль. — Я на тебя не в обиде.

«Но разве мы с Леспиром не равны? — спрашивал себя Холлис. — Здесь, сейчас — разве у нас не одна судьба? Что прошло, то кончено раз и навсегда — и какая от него радость? Так и так помирать». Но он и сам понимал, что рассуждения эти пустопорожние, будто стараешься определить, в чем разница между живым человеком и покойником. В одном есть какая-то искра, что-то таинственное, неуловимое, а в другом — нет.

Вот и Леспир не такой, как он: Леспнр жил полной жизнью — и сейчас он совсем другой, а сам он, Холлис, уже долгие годы все равно что мертвый. Они шли к смерти разными дорогами — если смерть не для всех одинакова, то надо думать, его смерть н смерть Леспира будут совсем разные, точно день н ночь. Видно, умирать, как и жить, можно на тысячу ладов, и если ты однажды уже умер, что хорошего можно ждать от последней и окончательной смерти.

А через секунду ему срезало правую ступню. Он чуть не расхохотался. Из скафандра опять вышел весь воздух. Холлис быстро наклонился — хлестала кровь: метеорит оторвал ногу и костюм по щиколотку. Да, забавная это штука — смерть в межпланетном пространстве. Она рубит тебя в куски, точно невидимый злобный мясник. Холлис туго завернул клапан у колена, от боли кружилась голова, он силился не потерять сознание; наконец-то клапан завернут до отказа, кровь остановилась, воздух опять наполнил скафандр; и он выпрямился и снова падает, падает, ему только это и остается — падать.

— Эй, Холлис?

Холис сонно кивнул, он уже устал ждать.

— Это опить я, Эплгейт, — сказал тот же голос.

— Ну?

— Я тут поразмыслил. Послушал, что ты говоришь. Нехорошо все это. Мы становимся скверные. Скверно так помирать, Срываешь зло на других. Ты меня слушаешь, Холлис?

— Да.

— Я соврал тебе раньше. Соврал. Ничего я тебя не проваливал. Сам не знаю, почему я это ляпнул. Наверное, чтобы тебе досадить. Мы ведь всегда не ладили. Наверное, это я так быстро старею, вот и спешу покаяться. Слушал я, как подло ты говорил с Леспиром, и стыдно мне, что ли, стало. В общем, неважно, только ты знай, я тоже валял дурака. Все, что я раньше наболтал, сплошное вранье. И катись к чертям.

Холлис почувствовал, что сердце его снова забилось. Кажется, долгих пять минут оно не билось вовсе, а сейчас опять кровь побежала по жилам. Первое потрясение миновало, а теперь откатывались и волны гнева, ужаса, одиночества. Будто вышел поутру из-под холодного душа, готовый позавтракать и начать новый день.

— Спасибо, Эплгейт.

— Не стоит благодарности. Не вешай носа, сукин ты сын!

— Эй! — голос Стоуна.

— Это ты?! — на всю вселенную заорал Холлнс. Стоун — один из всех — настоящий друг!

— Меня занесло в метеоритный рой, тут куча мелких астероидов.

— Что за метеориты?

— Думаю, группа Мирмидонян; они проходят мимо Марса к Земле раз в пять лет. Я угодил в самую середку. Похоже на большущий калейдоскоп. Металлические осколки всех цветов, самой разной формы и величины. Ох, и красота же!

Молчание. Потом опять голос Стоуна:

— Лечу с ними. Они меня утащили. Ах, черт меня подери!

Он засмеялся.

Холлис напрягал зрение, но так ничего и не увидел. Только огромные алмазы, и сапфиры, и изумрудные туманы, и чернильный бархат пустоты, и среди хрустальных искр слышится голос Бога. Как странно, поразительно представить себе: вот Стоун летит с метеоритным роем прочь, за орбиту Марса, летит годами, и каждые пять лет возвращается к Земле, мелькнет на земном небосклоне и вновь исчезнет, и так сотни и миллионы лет. Без конца, во веки веков Стоун и рой Мирмидонян будут лететь, образуя все новые и новые узоры, точно пестрые стеклышки в калейдоскопе, которыми любовался мальчонкой, глядя на солнце, опять и опять встряхивая картонную трубку.

— До скорого, Холлис, — чуть слышно донесся голос Стоуна. — До скорого!

— Счастливо! — за тридцать тысяч миль крикнул Холлис.

— Не смеши, — сказал Стоун и исчез. Звезды сомкнулись вокруг.

Теперь все голоса угасли, каждый уносился все дальше по своей кривой — один к Марсу, другие за пределы Солнечной системы. А он, Холлис... Он поглядел себе под ноги. Из всех только он один возвращался на Землю.

— До скорого!

— Не расстраивайся!

— До скорого, Холлис, — голос Эплгейта.

Еще и еще прощанья. Короткие, без лишних слов, И вот огромный мозг, не замкнутый больше в единстве, распадается на части. Все они так слаженно, с таким блеском работали, пока их объединяла черепная коробка пронизывающей пространство ракеты, а теперь один за другим они умирают; разрушается смысл их общего бытия. И, как живое существо погибает, если выйдет из строя мозг, так теперь погибал самый дух корабля, и долгие дни, прожитые бок о бок, и всё, что люди значили друг для друга. Эплгейт теперь всего лишь оторванный от тела палец, уже незачем его презирать, сопротивляться ему. Мозг взорвался — и бессмысленные, бесполезные обломки разлетелись во все стороны. Голоса замерли, и вот пустота нема. Холлнс один. Он падает.

Каждый остался один. Голоса их сгинули, как будто Бог обронил несколько слов, и недолгое эхо дрогнуло и затерялось в звездной бездне. Вот капитан уносится к Луне; вот Стоун среди роя метеоритов; а там Стимсон: а там Эплгейт улетает к Плутону; и Смит, Тернер. Андервуд, и все остальные — стеклышки калейдоскопа, они так долго складывались в переменчивый мыслящий узор, а теперь их раскидало всех врозь, поодиночке.

«А я? — думал Холлнс. — Что мне делать? Как, чем теперь искупить ужасную, пустую жизнь? Хоть одним добрым делом искупить бы свою подлость; она столько лет во мне копилась, а я и не подозревал! Но теперь никого нет рядом, я один — что можно сделать хорошего, когда ты совсем один. Ничего не сделаешь. Л завтра вечером я врежусь в земную атмосферу и сгорю, и развеюсь прахом над всеми материкам». Вот и польза от меня. Самая малость, а все-таки прах есть прах, и он соединится с Землей».

Он падал стремительно, точно пуля, точно камешек, точно гирька, спокойный теперь, совсем спокойный, не ощущая ни печали, ни радости — ничего; только одного ему хотелось: сделать бы что-нибудь хорошее теперь, когда все кончено, сделать бы хоть что-то хорошее и знать — я это сделал...

«Когда я врежусь в воздух, я вспыхну, как метеор».

— Хотел бы я знать, — сказал он вслух, — увидит меня кто-нибудь?

Маленький мальчик на проселочной дороге поднял голову и закричал:

— Мама, смотри, смотри! Падучая звезда!

Ослепительно яркая звезда прочертила небо и канула в сумерки над Иллинойсом.

— Загадай желание, — сказала мать. — Загадай скорее желание! 

 

1949

http://raybradbury.ru/library/story/49/14/2/

Это сообщение написано также в: Возможна ли жизнь без книг? (0 комментариев)
Комментарии rss
Yuggoth Radioman | 21.12.2010 20:54 |
В оценке ситуации "почему не читают фантастики" снова (и весьма ожидаемо)  все оказались тупыми и быдлом.


eva | 21.12.2010 22:24 |

я писала про "всех"?

каждый видит то, что хочет.

Среди моих знакомых крайне мало не читают фантастики.

Yuggoth Radioman | 21.12.2010 22:39 |
"все" - точно. "Все" - не было.
А "мало кто" - было.

А я вот - не читаю.
Всякое другое - читаю, а фантастику - нет.
Хотя знакомые - активно потребляют.
Я сейчас мемуары Махно читаю.
Потом к недочитанному Гуревичу вернусь.
На фантастику мне времени жалко.
eva | 21.12.2010 22:43 |

Я тоже читаю не только ее. Но в 60-е был бум.

Теперь на туету бум...

-- | 21.12.2010 20:57 |

Я читаю :) Постоянно.

Но некоторые говорят, что это признак тупого быдла :))))

eva | 21.12.2010 22:24 |

Так не такой, как все.

oldspace | 21.12.2010 21:25 |

Почему-то никогда не был в восторге от Бредбери. Станислав Лем - это да. А самый класс - это наш Савченко.

eva | 21.12.2010 22:25 |

Его надо читать.

Азимов, Лем, Шекли, Саймак - я выросла на них.

-- | 22.12.2010 09:47 |

 В философской фантастике Лем для меня все же -- №1. А вот Стругацкие это личности героев. Это характеры и человеческие отношения.

Из современных российских мне Дивов нравится. Очень красиво пишет. Можно спорить про смысл, но как литератор он просто хорош. Такой слог, так профессионально держит сюжет. Ну в общем профессионально пишет

eva | 22.12.2010 13:01 |

Лем... да, сложный человек, неудобный, но как тонко чувствовавший и умевший передать...

Брэдбери чуть другой... они ровесники - год разницы, но Брэедбери всегда выглядел в своих произведениях очень старым. Даже в ранних. И так, как он тосковал по деттсву - так никто не мог (Вино из одуванчиков)... Он действительно могильщик, который разуверился в Человечестве настолько сильно, что уничтожал его почти во всех сових произведениях. Ироничный, сатиристичный и жизнеутверждающий Лем - просто альтер-эго Рэя :)

Я крайне редко запоминаю авторов и названия произведений - больше воспринимаю книги как мир, в который окунаюсь, авторство и название - всего лишь обертка... Дивова не припомню. Может что-то и читала...

А вообще - оригинальность сюжетов у русскоязычных, как мне кажется, закончилась на Стругацких, которых я безмерно обожаю (хотя их трудно быть богом - терпеть не могу :))

-- | 22.12.2010 13:33 |

 Вот Дивов, как раз, это то, что читать приятно. Именно потому, что идеи у него свои. Это не тот саенс фикшн, который царствовал в 60-е, но это тоже очень неплохо. Особенно некоторые злобные вещи, как, например, "Выбраковка". Почитайте. Рекомендую.

Конечно, сейчас время доминирования эльфов-гоблинов, но и СФ тоже проскакивает.

А вот что до жизнеутверждающего Лема... это сомниииительно :) Достаточно вспомнить "Фиаско" или "Непобедимый". Да и "кибериада" только на первый взляд -- сказки. А копнешь поглубже... Особенно последние вещи, как "Воспитание Цифранека", ну и там еще, все что в те годы он дописал к "сказкам"... Там же сплошная философия. И отнюдь не жизнеутверждающая.

eva | 22.12.2010 14:19 |

При всех серьезных вещах Лема - подавляющее большинство - буффонада, блеф и сатира :)

Дивова поищу, может и читала...

-- | 22.12.2010 15:53 |

 Ну ничего себе буффонада!!!Shocked

Голем 14, Солярис, Насморк... список долго можно продолжать. Приключения Йона Тихого -- да, это сатира. Очень остроумная и классная. Профессор А.Доньда, про Тарантогу, "Мир на земле", "Футурологический конгресс"... это да, но самостоятельные вещи назвать буффонадой... Та же "Рукопись, найденная в ванной". Все это очень серьезные вещи. Ну и особняком -- "Мнимая величина" и "абсолютная пустота". Причем даже то, что я назвал, только на поверхности смешное и сумасбродное. А как вчитаешься... Ведь это -- пророческие вещи. Казалось, что это стеб, а вот уже имеем в нашей жизни такие идиотизмы.... Лем, по-моему, это один из современных пророков.

eva | 22.12.2010 16:33 |

С пророчествами я не спорю. Я пытаюсь пояснить, что качество изложения пророчеств - разные у разных авторов :))) И Пророчества Брэдбери, мрачные, в стиле Эдгара По, нельзя сравнивать именно в стиле изложения с Лемовскими, не менее значимыми :)

-- | 23.12.2010 00:19 |

 Ну, тут спорить не о чем. Хотя лично мне Бредбери представляется довольно сложным автором. Некоторые его вещи мне совершенно не пошли. Они мне были скушны. Некоторые -- наивны. Но некоторые очень сильны, что есть, то  есть. Бредбери часто отходит в своих произведениях от чистой СФ, и там у него есть немного фентези. Типа вот так вот вдруг нечто случилось. А почему -- то неважно. Местами он впадает в очень сложные аллегории. Тут нужно попасть в настроение. А вот кто меня реально зацепил из западников -- Уиндем. Таких логичных хорор СФ мало кто мог сделать, как делал он. День Триффидов, Кракен Пробуждается  или Паутина -- это ж просто бомбы! Ну Гаррисон, Желязны, Силверберг -- все они тоже нашли свои полочки в моей душе :) Правда вот недавно решил перечитать Стальную Крысу... да, юность ушла безвозвратно. Когда-то это читалось запоем. А сейчас уже не то :) Но все же периодически тянет поностальгировать. Саймак, это вообще странный писатель. Сначала у него была СФ, добротная, настоящая. Город, Все живое или Что может быть проще времени -- шедевры. Но потом он ударился в фентези... мне его расхотелось читать. Очень порадовал в свое время Каттнер. Длинных вещей у него нет, но он мастер рассказов. Его Робот зазнайка или эта серия про семейку мутантов, как там их, забыл, это же нечто! Ооой... как вспомню, сколько всего я перечитал... Но фантастика -- это прекрасно. Я очень часто слышу от друзей выражения, подобные тому, что сказал Ковбой. Типа "На фантастику мне жалко времени". Когда-то я бодался, спорил, потом понял, что каждому свое. Люди считают, что их литература более значима, что она что-то там несет и что-то там обогащает. Хотя внятно мне до сих пор не смог это доказать или просто показать НИКТО. Почему мемуары гитлеровского генерала для развития личности более ценны, чем "Град обреченный" мне не могут объяснить :) Я чувствую, что Вы, Ева, меня понимаете. Спорить же с еми, кто фантастику презирает, по-моему бессмысленно. Лучше создать клуб любителей СФ и обсуждать книги, рекомендовать друг другу. Тем более, что сейчас книг навалом, а вот найти хорошую очень трудно.

eva | 23.12.2010 00:55 | | Со второй частью согласна... хотя я и читаю много не
Поиск:
ИнформацияОбщениеБизнесДосуг
добавить сайт | реклама на портале | контекстная реклама | контакты Copyright © 1998-2010 <META> Все права защищены