<МЕТА> - Украина | Блоги | Українська
<META> - Украина
Интернет
Реестр
Новости
Рефераты
Товары
Блоги
искать в блоге pripyatchanka искать в постах/комментариях пользователя pripyatchanka
Авторизация
Логин:
Пароль:
 
#

Календарь

 Ноябрь 
Пн
Вт
Ср
Чт
Пт
Сб
Вс
 
 
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
#

Уго Перси ”Отражение экологического мышления в русских художественных текстах ХХ века” (Анализ поэтического сборника Л. Сироты "Ноша)

pripyatchanka | 2008-07-11 05:28:15  
Сообщение прочтено 680 раз

Анализ поэтического сборника Любови Сироты "Ноша в ст. Уго Перси "Отражение экологического мышления в русских художественных текстах ХХ века" (Журнал «РУССКИЙ ЯЗЫК  ЗА РУБЕЖОМ» № 3/2001,  стр. 99-104: http://www.russianedu.ru/magazine/archive/viewdoc/2001/3/5154.html)

-------------------------------------------

Уго Перси

профессор русской литературы Бергамского университета  

"ОТРАЖЕНИЕ ЭКОЛОГИЧЕСКОГО МЫШЛЕНИЯ В РУССКИХ ХУДОЖЕСТВЕННЫХ ТЕКСТАХ ХХ ВЕКА"*

(отрывок)                                                                        

Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда,

горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек

и на источники вод.

Имя сей звезде полынь; и третья часть вод сделалась

полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что

они стали горьки.

                                                  Откровение, VIII-10,11.

Чернобыль, – быльник м., – быль ж. Былье ср. Быльнякъ,

коники, будыльникъ, крупный вид полыни…

                                                                                                                                                                                                                                                               В. Даль

           Однажды в неформальной беседе с Ниной Садур, русской писательницей, я спросил ее, представлено ли вообще сегодня осознание экологической проблемы в русской литературе. Всегда довольно приветливая, она вдруг ответила с какой-то легкой иронией, что в России нет никакого экологического сознания и еще меньше в литературе, добавив, что даже такая катастрофа, как "Чернобыль", существенно не изменила общего пренебрежения к данной проблеме, поскольку, как сказала Н. Садур, "русские все переварят". Стало понятно, что передо мной не было заинтересованной аудитории, однако более всего меня поразило то, как холодно встретил авторитетный представитель русской интеллигенции мое исследование, идею которого я вынашивал долгое время. И все же я решил продолжать.

          Результаты, к которым я постепенно приходил, порой ставили меня в тупик, потому что реальная, достаточно активная экологическая деятельность в России не была в такой же степени представлена в литературе. В конце концов, я вынужден был признать, что мысль Нины Садур: "Тот,  кто пользуется экологией как литературным материалом, не является настоящим писателем" – в России имеет право на свое существование, главным образом из-за бесспорной и подчеркнутой идеологизации (консервативного и часто шовинистского направления), которой в стране подвергается экологическое сознание. Кроме того, мне было трудно избавиться от ощущения, что широкая российская публика принимает с некоторым равнодушием не совсем удачное управление экологией, да и самую экологию, вероятно, благодаря унаследованному от предков осознанию русским народом авторегенерирующей мощи своей земли и своего беспредельного простора. Другое ощущение, которое меня не покидало, заключалось в том, что не только природу россияне считают "своей", но и само управление, поскольку "чужое" не играет и не должно играть никакой роли, несмотря на исконно существующую "глобальность" земной экосистемы.

          В этих немногих замечаниях просматривается сложная историческая и идеологическая проблематика, которая касается не только сегодняшнего дня. В консервативных и изоляционистских позициях значительной части российского экологического движения все еще тлеют угольки старого славянофильства, которое только самые смелые и ответственные умы пытаются направить в "евразийское" русло. Хотя "евразизм" и нельзя считать "прогрессивным" в западном понимание этого слова, но он кажется, безусловно, более успокаивающим в аспекте геополитического равновесия (1).

          Не буду касаться самых корней русской современной культуры, однако хотя бы беглый ретроспективный взгляд на литературу советской эпохи (2) необходим, чтобы представить себе историческую траекторию, отмеченную отражением экологического сознания в русской литературе от Октябрьских событий до наших дней и обязательно проходящую через чернобыльскую катастрофу.

          <…> За год до появления данной повести Астафьева (речь идет о повести В. Астафьева "Людочка")  взорвался один из реакторов ядерной станции в Чернобыле. В тот теплый весенний вечер люди из Припяти, ближайшего к станции городка, высовывались в окна смотреть, что это за странный свет, освещающий небо. С этого момента для многих из них началась жизнь, полная всевозможных трудностей, связанных с вынужденной эвакуацией, бесконечным лечением и госпитализацией. Среди этих людей была и руководитель городского литературного объединения "Прометей", многообещающая поэтесса Любовь Сирота. Авария ее не пощадила; она все еще серьезно больна. Однако вопреки всему она почувствовала, что этот страшный опыт постепенно укрепил ее поэтическое дарование.

Размышления об изуродованной природе, болезнях, о человеческих трагедиях, ими обусловленных, о любви – вот главные темы ее поэтического сборника "Ноша" (12). В настоящей статье я коснусь лишь тем природы и жизненного опыта, хотя все стихи, благодаря их глубине и поэтическому совершенству, могли бы стать основой для активной дискуссии.

         Наверное, именно от того, что Л. Сирота испытала на себе последствия технологии, уже вырывающейся из-под контроля человека и восстающей против него, в ее поэзии мы не найдем ни малейшего намека ни на какие идеологические позиции. Не ищутся и не обсуждаются корни зла: оно уже здесь, на виду, оно в нас, оно не идеология, а повседневность, с которой нужно считаться, оно прежде всего память, которую идеология не должна стереть.


         Цикл открывается триптихом стихотворений, посвященных Припяти, эвакуированному городу, который своими черными окнами как будто вопрошает о причине происходящего. Мертвый город только ночью оживает в снах бежавших из него людей, снова рождается в лунном свете, зажигающем окна ошеломленных домов:

Он по ночам, конечно, оживает,

наш город, опустевший на века.

Там наши сны бредут, как облака,

и лунным светом окна зажигают…

         Именно в этой строке мы встречаем впервые глагол зажигать, проводящий нас по всему поэтическому циклу вместе с его самыми разными значениями, синонимами и смысловыми вариантами. Можно предположить, что он является отражением – и сознательным, и спонтанно иррациональным – того ужасного пожара, невольной зрительницей и очевидцем которого была поэтесса. Читая стихи Любови Сироты, мы получаем ощутимое впечатление, что радиация, излученная реактором, не только внедрилась в тело, но и в сознание поэта и что она продолжает действовать, подсказывая поэтическому воображению образы светлые или огненные, лучезарные, имеющие адекватное отражение в поэзии. Так глубоко тот пожар запечатлелся в сознании поэтессы, что даже в стихах, не связанных прямо с чернобыльской катастрофой (как, например, в целомудренных эротических или в гражданских стихотворениях), часто перекликаются понятия и образы, связанные с огнем.

В том же самом стихотворении, втором из триптиха, мы оказываемся перед картиной звезд, падающих на городскую мостовую, одновременно реалистической (поскольку лично испытанной) и апокалипсической:

И звезды рвутся вниз,

на мостовые,

чтоб до утра стоять здесь на часах…

           Караул уже не нужен: звезда рухнула. Город, оживающий только в снах, умирает на каждом рассвете. Тема экологической катастрофы нерасторжима с тем, что Л. Сирота ощущает ее как нравственную катастрофу: в самом деле, припятское общество было не просто поражено, но и расчленено, унижено пустыми обещаниями тех, кто мог, но не сдержал слова. Самое жгучее горе – не столько утрата здоровья, сколько потеря домашнего очага. Поэт направляет свои стоны к домам, превращенным в призраки; ее горе и досада в пренебрежении тех, кто не предвидел и затем не обеспечил безопасность (мы – расплата за лихой прогресс, / всего лишь – жертвы чьих-то сытых буден).  После самопожертвования первых спасателей припятское общество утратило солидарность и… память – самый страшный вид равнодушия:

…Мы обречены отстать от стаи

в самую суровую из зим…

Вы ж летите!

Только, улетая,

не забудьте не взлетевший клин!

И в какие б радостные дали

вас – счастливых птиц – ни занесло,

пусть вас от беспечности спасает

наше опаленное крыло!..

         Не благодарна эта утрата и одновременно безрассудна, так как из-за нее мы рискуем не только изоляцией еще одной электростанции в бетонном саркофаге или собственного города, уже превращенного в призрак, но и спектрализацией, превращением в призрак всей Земли. Стихи Сироты всегда так тихи и даже смиренны, однако порой они полны возмущения:

Но нас ничто не вынудит молчать!

И даже после смерти

из могилы

мы будем к Вашей Совести взывать,

чтоб Землю

в саркофаг не превратили!

          Как видно, и в этом, третьем, стихотворении начального триптиха, посвященном размышлению о моральном долге и гражданских обязанностях, намек на огонь не исчезает: то "опаленное крыло" есть и не может не быть страшным предупреждением для всех.

         Настоящее горе убеждает в ничтожности мирских интриг и хлопот: все потеряв, поэт ни к чему не стремится и смотрит на людей с благодарностью, потому что каждое их действие, даже самое простое и обыденное, это для нее подарок; каждая благосклонная улыбка и даже каждый острый взгляд являются одинаково драгоценным поэтическим материалом, преобразующимся в стихи. Вопреки всем трудностям пережитой трагедии желание превращать опыт в поэзию не затухает:

Жизнь продымила на чужих кострах

(на  свете инквизиторов немало!).

Сгорало все.

Сгорало.

Даже прах

после себя порой не оставляло…

Но подо мной губительный огонь

ты гасишь милосердными руками…

Храни тебя Господь,

Любимый мой!

Храни тебя души спасенной пламень!..

            Огненные образы характеризуют всю поэзию Любови Сироты, однако именно в цитированных стихах они наиболее ярки, значимы. В ее творчестве личный опыт и поэтические фантазии, как мне кажется, достигли совершенного психофизического симбиоза: тот "огонь", пройдя сквозь тело поэта, преобразовался в поэтическую мощь.

           В поэзии Сироты призыв к гражданскому сознанию, обновленное чувство братства и размышления по поводу экологии составляют нерасторжимую основу и делают этот цикл уникальным в мировой литературе, благодаря не только неповторимости жизненного опыта, но и тематической оригинальности сборника. Лично мне не известно, чтобы ранее ядерная катастрофа имела в поэте одновременно и своего прокурора, и певца; я убежден, что "Ноша" – один из первых текстов, по-настоящему, заявляющих об экологической катастрофе, нам всем угрожающей. Если до сих пор нам предлагали тексты, называемые экологическими то ли из-за предостережения от риска, угрожающего определенной территории, или же тексты, оплакивающие уже утраченную красоту конкретного пейзажа, или, наконец, заявляющие об уже происшедшем распаде Земного шара, то в поэзии Сироты мы имеем в синтезе все названные элементы, дающие тексту совершенно новое качество. 

          Авария, эвакуация, болезнь, равнодушие, забвение составляют материал этого реквиема наших серых будней. Однако есть еще один элемент, увеличивающий насыщенность поэтического материала цикла, – насмешка, с которой пришлось столкнуться невинным людям, пострадавшим и погибшим из-за безответственности ответственных органов, готовых даже приуменьшить трагедию и отрицать ее очевидность, лишь бы не признать своей вины.

          Особенно гневный голос поэта звучит в стихотворении «Радиофобия», в котором, как мне кажется, художественно-поэтические ценности, присущие остальным произведениям, в некоторой степени уступают заслуженному возмущению, но зато оно становится концептуальным, этически-экологическим стержнем всего цикла.

          Процитирую самые выразительные места текста, но оставлю их без комментариев, потому что, на мой взгляд, они бы звучали несколько фальшиво:

Только ли это - боязнь радиации?
Может быть
, больше – страх перед войнами?
Может быть, это – боязнь предательства,
трусости
, тупости и беззакония?!.
Время пришло
, наконец, разобраться,
что
же такое радиофобия.
Это

когда
не умеют смиряться
люди,
пройдя через драму Чернобыля,
с
правдой, дозируемой министрами
("
Ровно вот столько сегодня глотните!").
С
лживыми цифрами,
с
подлыми мыслями
мы
не смиримся,
хоть сколько
клеймите!         

Реки мелеющие,
леса отравленные
,
дети
, рожденные, чтобы не выжить
Сильные дяденьки
, что вы им дали,
кроме бравады
по телевизору?!
Как
, мол, прекрасно детишки усвоили
некогда вредную радиацию!
..

          Предпринятый нами короткий обзор русской литературы экологического направления не претендует на завершенность (…), тем не менее, он стремится побудить к более широким и основательным исследованиям, поскольку, на мой взгляд, было бы нелепо, если бы именно гуманитарии не участвовали в спасении человечества, если бы и они, смотря из уже дряхлеющей "башни из слоновой кости", любовались вторым и последним представлением, которое в начале ХХ века в Габсбургской империи называли fröhliche Apokalypse, что значит "веселый апокалипсис".

 

Литература

(1)  Панарин А. Российская культура как фактор планетарной реформации // Культура и экология. М., 1997. С. 201-237.

(2)  Hirzel S. Ökologie und Öffentlichkeit. Untersuchungen zur Rolle der sowietrussischen Schriftsteller  in der ökologischen Bewutseinsbildung der fünfziger bis achtziger Jahre. Bern; Wien, 1996. S.351.

(3) Пильняк Б. Волга впадает в Каспийское море: Second Edition. Pullman, Michigan, 1973. C.147.

(4) Пильняк Б. Там же. С. 44.

(5) Кстати здесь будет сослаться на лотмановские размышления по этой проблематике, содержащиеся в его статьях о семиосфере, а также о семиотике пространства. См.: Лотман Ю. О метаязыке типологических описаний культуры // Лотман Ю. Избранные статьи. Таллин, 1992. Т. I. С. 386-406.

(6) Мы здесь имеем в виду концепцию сверхчеловека.

(7) Пильняк Б. Волга впадает… С 148-149.

(8)  Кроме очевидной и оправданной оппозиции «народ – враги народа», в этом романе выступает знакомый дуализм «свое – чужое» в виде противопоставленности Вихрова, положительного представителя народа, и Грацианского, отрицательного героя, принадлежащего бывшей аристократической семье.

(9)  Hirzel S. Ökologie und Öffentlichkeit…  – S. 80

(10)  Астафьев В. // Русские цветы зла / Под ред. В.Ерофеева. М., 1997. С. 77.

(11)  Русская провинция: миф – текст – реальность / Сост. А.Ф. Белоусов и Т.В, Цивьян. М., СПб., 2000. С. 492.

(12) Сирота Л. Ноша: Лирика. Киев, 1990. 77 с. 


© Журнал  «РУССКИЙ ЯЗЫК  ЗА РУБЕЖОМ»  № 3/2001  (стр. 99-104)

Поиск:
ИнформацияОбщениеБизнесДосуг
добавить сайт | реклама на портале | контекстная реклама | контакты Copyright © 1998-2010 <META> Все права защищены