Авторизация
Меню

Календарь
 Октябрь 
Пн
Вт
Ср
Чт
Пт
Сб
Вс
 
 
 
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31

Полезные ссылки


Воспоминание
Велиал | 2008-01-30 19:59:44
Сообщение прочтено 252 раз

У многих, очень многих есть воспоминания, связанные с ВладимиромИльичем, и у меня есть одно. Оно чрезвычайно прочно, и расстаться с ним яне могу. Да и как расстанешься, если каждый вечер, лишь только серыегармонии труб нальются теплом и приятная волна потечет по комнате, мневспоминается и желтый лист моего знаменитого заявления, и вытертаякацавейка Надежды Константиновны... Как расстанешься, если каждый вечер, лишь только нальются нити лампы в50 свечей, и в зеленой тени абажура я могу писать и читать, в тепле, непомышляя о том, что на дворе ветерок при 18 градусах мороза. Мыслимо ли расстаться, если, лишь только я подниму голову, встречаюнад собой потолок. Правда, это отвратительный потолок - низкий, закопченныйи треснувший, но все же он потолок, а не синее небо в звездах надПречистенским бульваром, где, по точным сведениям науки, даже не 18градусов, а 271, - и все они ниже нуля. А для того, чтобы прекратить моюлитературно-рабочую жизнь, достаточно гораздо меньшего количества их. Уменя же под черными фестонами паутины - 12 выше нуля, свет, и книги, икарточка жилтоварищества. А это значит, что я буду существовать столько же,сколько и весь дом. Не будет пожара - и я жив. Но расскажу все по порядку. Был конец 1921 года. И я приехал в Москву. Самый переезд не составилдля меня особенных затруднений, потому что багаж мой был совершеннокомпактен. Все мое имущество помещалось в ручном чемоданчике. Кроме того,на плечах у меня был бараний полушубок. Не стану описывать его. Не стану,чтобы не возбуждать в читателе чувство отвращения, которое и до сих портерзает меня при воспоминании об этой лохматой дряни. Достаточно сказать, что в первый же рейс по Тверской улице я шесть разслышал за своими плечами восхищенный шепот: - Вот это полушубочек! Два дня я походил по Москве и, представьте, нашел место. Оно не былоособенно блестящим, но и не хуже других мест: так же давали крупу и так жежалованье платили в декабре за август. И я начал служить. И вот тут в безобразнейшей наготе предо мной встал вопрос... окомнате. Человеку нужна комната. Без комнаты человек не может жить. Мойполушубок заменял мне пальто, одеяло, скатерть и постель. Но он не могзаменить комнаты, так же как и чемоданчик. Чемоданчик был слишком мал.Кроме того, его нельзя было отапливать. И, кроме того, мне казалосьнеприличным, чтобы служащий человек жил в чемодане. Я отправился в жилотдел и простоял в очереди 6 часов. В началеседьмого часа я в хвосте людей, подобных мне, вошел в кабинет, где мнесказали, что я могу получить комнату через два месяца. В двух месяцах приблизительно 60 ночей, и меня очень интересовалвопрос, где я их проведу. Пять из этих ночей, впрочем, можно былоотбросить: у меня было 5 знакомых семейств в Москве. Два раза я спал накушетке в передней, два раза - на стульях и один раз - на газовой плите. Ана шестую ночь я пошел ночевать на Пречистенский бульвар. Он очень красив,этот бульвар, в ноябре месяце, но ночевать на нем нельзя больше одной ночив это время. Каждый, кто желает, может в этом убедиться. Ранним утром, лишьтолько небо над громадными куполами побледнело, я взял чемоданчик,покрывшийся серебряным инеем, и отправился на Брянский вокзал. Единственно,чего я хотел после ночевки на бульваре, - это покинуть Москву. Без всякогосожаления я оставлял рыжую крупу в мешке и ноябрьское жалованье, котороемне должны были выдавать в феврале. Купола, крыши, окна и московские людибыли мне ненавистны, и я шел на Брянский вокзал. Тут и случилось нечто, которое нельзя назвать иначе как чудом. Усамого Брянского вокзала я встретил своего приятеля. Я полагал, что онумер. Но он не только не умер, он жил в Москве, и у него была отдельнаякомната. О, мой лучший друг! Через час я был у него в комнате. Он сказал: - Ночуй. Но только тебя не пропишут. Ночью я ночевал, а днем я ходил в домовое управление и просил, чтобыменя прописали на совместное жительство. Председатель домового управления, толстый, окрашенный в самоварнуюкраску человек в барашковой шапке и с барашковым же воротником, сидел,растопырив локти, и медными глазами смотрел на дыры моего полушубка. Членыдомового управления в барашковых шапках окружали своего предводителя. - Пожалуйста, пропишите меня, - говорил я, - ведь хозяин комнатыничего не имеет против того, чтобы я жил в его комнате. Я очень тихий.Никому не буду мешать. Пьянствовать и стучать не буду... - Нет, - отвечал председатель, - не пропишу. Вам не полагается жить вэтом доме. - Но где же мне жить, - спрашивал я, - где? Нельзя мне жить набульваре. - Это меня не касается, - отвечал председатель. - Вылетайте, как пробка! - кричали железными голосами сообщникипредседателя. - Я не пробка... я не пробка, - бормотал я в отчаянии, - куда же явылечу? Я - человек. Отчаяние съело меня. Так продолжалось пять дней, а на шестой явился какой-то хромой человекс банкой от керосина в руках и заявил, что, если я не уйду завтра сам, меняуведет милиция. Тогда я впал в остервенение. Ночью я зажег толстую венчальную свечу с золотой спиралью.Электричество было сломано уже неделю, и мой друг освещался свечами, присвете которых его тетка вручила свое сердце и руку его дяде. Свеча плакалавосковыми слезами. Я разложил большой чистый лист бумаги и начал писать нанем нечто, начинавшееся словами: Председателю Совнаркома Владимиру ИльичуЛенину. Все, все я написал на этом листе: и как я поступил на службу, и какходил в жилотдел, и как видел звезды при 270 градусах над храмом Христа, икак мне кричали: - Вылетайте, как пробка. Ночью, черной и угольной, в холоде (отопление тоже сломалось) я заснулна дырявом диване и увидал во сне Ленина. Он сидел в кресле за письменнымстолом в круге света от лампы и смотрел на меня. Я же сидел на стуленапротив него в своем полушубке и рассказывал про звезды на бульваре, провенчальную свечу и председателя. - Я не пробка, нет, не пробка, Владимир Ильич. Слезы обильно струились из моих глаз. - Так... так... так... - отвечал Ленин. Потом он звонил. - Дать ему ордер на совместное жительство с его приятелем. Пусть сидитвеки вечные в комнате и пишет там стихи про звезды и тому подобную чепуху.И позвать ко мне этого каналью в барашковой шапке. Я ему покажу совместноежительство. Приводили председателя. Толстый председатель плакал и бормотал: - Я больше не буду. Все хохотали утром на службе, увидев лист, писанный ночью при восковыхсвечах. - Вы не дойдете до него, голубчик, - сочувственно сказал мнезаведующий. - Ну так я дойду до Надежды Константиновны, - отвечал я в отчаянии, -мне теперь все равно. На Пречистенский бульвар я не пойду. И я дошел до нее. В три часа дня я вошел в кабинет. На письменном столе стоял телефонныйаппарат. Надежда Константиновна в вытертой какой-то меховой кацавейке вышлаиз-за стола и посмотрела на мой полушубок. - Вы что хотите? - спросила она, разглядев в моих руках знаменитыйлист. - Я ничего не хочу на свете, кроме одного - совместного жительства.Меня хотят выгнать. У меня нет никаких надежд ни на кого, кромеПредседателя Совета Народных Комиссаров. Убедительно вас прошу передать емуэто заявление. И я вручил ей мой лист. Она прочитала его. - Нет, - сказала она, - такую штуку подавать Председателю СоветаНародных Комиссаров? - Что же мне делать? - спросил я и уронил шапку. Надежда Константиновна взяла мой лист и написала сбоку краснымичернилами: "Прошу дать ордер на совместное жительство". И подписала: Ульянова. Точка. Самое главное то, что я забыл ее поблагодарить. Забыл. Криво надел шапку и вышел. Забыл. В четыре часа дня я вошел в прокуренное домовое управление. Все были всборе. - Как? - вскричали все. - Вы еще тут? - Вылета... - Как пробка? - зловеще спросил я. - Как пробка? Да? Я вынул лист, выложил его на стол и указал пальцем на заветные слова. Барашковые шапки склонились над листом, и мгновенно их разбил паралич.По часам, что тикали на стене, могу сказать, сколько времени онпродолжался: Три минуты. Затем председатель ожил и завел на меня угасающие глаза: - Улья?.. - спросил он суконным голосом. Опять в молчании тикали часы. - Иван Иваныч, - расслабленно молвил барашковый председатель, - выпишиим, друг, ордерок на совместное жительство. Друг Иван Иваныч взял книгу и, скребя пером, стал выписывать ордерок вгробовом молчании. Я живу. Все в той же комнате с закопченным потолком. У меня естькниги, и от лампы на столе лежит круг. 22 января он налился красным светом,и тотчас вышло в свете передо мной лицо из сонного видения - лицо сбородкой клинышком и крутые бугры лба, а за ним - в тоске и отчаяньеседоватые волосы, вытертый мех на кацавейке и слово красными чернилами -Ульянова. Самое главное, забыл я тогда поблагодарить. Вот оно неудобно как... Благодарю вас, Надежда Константиновна.

Категории: разное